“«А моя макака у свекрови полы драит» — ржал он на корпоративе. Но дома его ждал сюрприз «А моя обезьянка сейчас у тёщи дома прибирается!» — громко заявил он на корпоративе. А вот дома его ждало совсем другое настроение… Корпоративный вечер начался для Вадима в отличной форме: Новый год не за горами, премии уже в кармане, кругом шум веселья, звон бокалов и задорная музыка. Он был душой компании — остроумный, жизнерадостный, умеющий подать любую историю так, что даже самые сдержанные коллеги начинали смеяться. Его обожали за способность разрядить любую ситуацию. –

А моя обезьянка сейчас у тёщи полы моет! – во всеуслышание объявил он, поднимая бокал. – Чтобы не отвлекала меня здесь, пока я вас развлекаю! Зал снова взорвался смехом. Кто-то одобрительно хлопнул в ладоши, кто-то нервно хмыкнул. Лишь одна девушка из соседнего отдела резко опустила взгляд. Слово «обезьянка» больно задело её. У самой память о сестре, которую муж так же шутил называть… а потом просто ушёл к молоденькой студентке.

Но Вадиму было не до чужих переживаний. Он чувствовал себя царём бала. Жизнь казалась ему удачной, безоблачной и щедрой. Тем временем дома Оля, его жена, стояла у плиты в маленькой кухне. Её ладони были покрыты трещинками от бесконечного мытья и использования едких средств. С самого утра она мыла окна, помогала свекрови закатывать заготовки на зиму, бегала в магазин, потом снова возвращалась к плите. Мать Вадима была строгой женщиной, требовательной и нетерпеливой. «Невестка должна быть хозяйкой в доме!» — говорила она всегда. Оля не жаловалась.

Она понимала, что муж много работает, устаёт, и хотела быть для него опорой. Иногда ей не хватало простого внимания или слова благодарности. Но она терпела. Потому что любила. Поздно вечером, когда дети уснули, а свекровь ушла к себе, Оля открыла телефон и случайно попала в прямой эфир с корпоратива. Одна из сотрудниц вела трансляцию.

Слышались смех, музыка… и вдруг: – А моя обезьянка сейчас у тёщи полы моет! Оля замерла. Не сразу поняла, о ком это. Обезьянка? Это про неё? Когда Вадим вернулся домой под утро — довольный, с запахом алкоголя и чужих духов на одежде

— Оля не произнесла ни слова. Просто посмотрела. Долго, тихо, без слёз. И впервые он почувствовал страх. – Что случилось?

— спросил он, сбрасывая пальто. Жена молча положила перед ним телефон и включила запись. Улыбка исчезла с его лица. Тишина повисла в комнате плотным занавесом. – Это была шутка… Ты же знаешь, как бывает на таких мероприятиях,

— пробормотал он. – Шутка? — спокойно ответила Оля. — А ты знал, что весь день я убиралась у мамы? Что я почти ничего не ела, потому что мне сначала нужно было всё сделать? Что я, твоя «обезьянка», делала всё это ради тебя? А ребёнок заболел

— температура, лекарства нужны, и я бежала в аптеку одна, пока ты развлекался? Голос её был ровным, но внутри — лед. Вадим опустил глаза… …

Он стоял, как провинившийся школьник, не зная, куда деть руки, что сказать, куда посмотреть. Всё внутри него сжалось от её слов.

Это больше не была Оля, которую он знал — мягкая, уступчивая, молчаливая. Перед ним стояла женщина, израненная, но гордая, уставшая, но сильная.

— Я… я не хотел тебя обидеть, правда. Просто все смеялись, и… — начал он, но осёкся под её взглядом.

— Смеялись? — переспросила она, по-прежнему спокойно. — А мне было не смешно, Вадим. Мне было больно. Потому что пока ты смеялся, я стирала рубашки, гладила брюки, кормила твою мать, носилась с больным ребёнком. А теперь, оказывается, я — твоя “обезьянка”?

Он попытался подойти, дотронуться до неё, но она отстранилась. Не грубо — отчуждённо. Как будто между ними выросла невидимая стена.

— Ты всегда считал, что если я молчу, значит, мне всё нормально? Нет. Я просто слишком долго терпела. Потому что любила. Потому что хотела сохранить семью. Но ты… — в её голосе задрожала нота боли. — Ты выставил меня посмешищем перед всеми. Как вещь. Как прислугу.

— Прости меня, Оля. Я идиот, — прошептал он, опускаясь на колени перед ней. — Я не знал, что тебя так заденет…

— А может, если бы ты хоть иногда смотрел на меня не как на фон к своей жизни, а как на человека рядом… ты бы знал, — прошептала она в ответ и отвернулась.

В комнате вновь воцарилась тишина. Но это была уже не та тишина — не неловкая, не злая. Это была тишина осознания. Что-то оборвалось между ними. Что-то, что не склеишь ни цветами, ни подарками, ни словами “я не хотел”.

— Я уйду на пару дней к маме, — сказала она, собирая в сумку вещи ребёнка. — Не звони. Мне нужно подумать.

И он не остановил её. Только стоял, глядя, как закрывается за ней дверь, ощущая, что вот теперь он действительно один.

А на кухонном столе осталась тарелка с недоеденным ужином. Её ужином. Которы

й он даже не заметил.

На следующее утро тишина в квартире звенела в ушах. Вадим проснулся рано, непривычно рано. Он не пил чай, не включал телевизор, даже телефон не трогал. Он просто сидел за кухонным столом, уставившись на ту самую тарелку с остывшей едой. Как будто в ней была вся его жизнь — заботливо приготовленная, незамеченная, отброшенная.

Весь день он был как в тумане. Он не пошёл на работу, не отвечал на звонки коллег. Он думал. Впервые за долгое время он думал не о себе, не о премиях и тостах, а о ней. О том, как она терпела, как молча улыбалась, когда ему было не до неё. Как она прятала усталость, чтобы не нагружать его. Как она любила.

А он? Он смеялся. Над ней. Перед чужими людьми. Он растоптал её чувство собственного достоинства. За что? За минуту дешёвого веселья?

Он нашёл старую фотографию. Их первая зима вместе. Она в шапке с помпончиком, держит его за руку, улыбается. Настоящая, светлая, живая. Ему стало больно до тошноты.

В тот же вечер он поехал к её матери. Сердце стучало в груди, как у школьника перед экзаменом.

— Здравствуй, Вадим, — сухо сказала тёща, открыв дверь. — Она не хочет с тобой говорить.

— Я не к ней. Я — ради неё, — ответил он и протянул коробку. — Там всё, что я должен был говорить не на корпоративах, а ей. Каждое слово. Каждый день.

Ольга увидела его из окна. Он стоял на крыльце, с коробкой в руках. Не цветы. Не подарки. А письма. Написанные им. Её сердце дрогнуло.

Поздно ночью она всё же открыла коробку. На каждом листе — его почерк. Без оправданий, без жалоб. Просто — извинения. И воспоминания. Как он влюбился. Как гордился ею, но не говорил. Как боялся потерять, но не показывал.

А в конце — одно письмо, без даты.

«Если ты читаешь это — значит, я всё ещё надеюсь. Надеюсь, что ты простишь. И что однажды мы снова сможем быть командой. Но уже настоящей. Без обезьян. Без шуток. Только с любовью».

Она закрыла глаза. И заплакала. Не от боли — от того, что, может быть, что-то ещё можно спасти.

Через два дня она вернулась. Не навсегда. Но — поговорить. Посмотреть в глаза. Понять, осталась ли ещё между ними та нить, что связывает не тела — души.

И Вадим… больше никогда не шутил. Особенно о ней. Потому что теперь он знал цену её мо

лчания. И силу её любви.