Мой сын женился десять лет назад. С той поры они живут втроём с женой и дочкой в крохотной однушке. Семь лет назад Дмитрий купил участок и начал потихоньку строить дом. Сначала дело не двигалось — молчание. Через год поставили забор, залили фундамент. Потом снова затишье — не было денег. Так и шло всё это время: медленно, трудно, но он копил на материалы, не сдавался.
За эти годы успели возвести только первый этаж. А мечтают о двухэтажном доме, где хватит места и им, и мне. Сын у меня добряк, всегда говорил: «Мама, ты будешь жить с нами, у тебя будет своя комната». Чтобы вложиться в стройку, они даже поменяли двушку на однушку, а разницу пустили на дом. Но теперь им тесно, особенно с ребёнком.
Каждый их приезд ко мне превращался в разговоры о стройке. Рассказывают, где будет ванная, как утеплят стены, какая проводка… Слушаю, а сердце сжимается. Ни слова о моём здоровье, ни интереса к самочувствию — только стены, трубы, крыша.
И вот однажды я решила спросить прямо:
— Значит, мне квартиру продавать?
Они обрадовались. Засуетились, стали взахлёб рассказывать, как заживём вместе. Только я смотрела на невестку и понимала — жить с ней под одной крышей не смогу. Она меня терпеть не может, да и я еле сдерживаюсь, чтобы не наговорить лишнего.
Но сердце болит за сына. Он же старается, бьётся. Построит он этот дом лет через десять, если не помочь. И правда хочу облегчить ему жизнь. Но я задала главный вопрос:
— А где мне жить?
Ответ не заставил ждать. Невестка, как всегда с «гениальными» идеями, выдала:
— У вас же есть дача, вот и поживёте там. Тихо, свежий воздух, никому не мешаете.
Дача есть. Но это старый деревянный домик, ему лет сорок. Без отопления. Летом — да, можно на денёк, воздухом подышать, яблоко сорвать. Но зимой-то как? Дрова колоть? В туалет по сугробам бегать? У меня ноги уже слабые, давление скачет. Боюсь туда одна ездить, а они предлагают мне там зимовать?!
Я попыталась объяснить:
— Там же холодно, туалет на улице, никаких условий.
А в ответ:
— В деревнях люди как-то живут и ничего, не мрут.
Вот так. Даже не предложили пожить у них, пока дом достроят, не сказали, что будут рядом. Только: «Продавайте квартиру — стройка встала!»
А недавно случайно услышала, как невестка с матерью по телефону обсуждала:
— Её бы к соседу перевезти, пусть вдвоём живут. А квартиру продать, пока не передумала.
У меня ноги подкосились. Вот оно как. Уже и судьбу мою решили. А я-то думала, хоть комната в доме будет. А они — к соседу, и ключи от квартиры в карман…
Я иногда хожу к Владиславу Ивановичу, соседу. Он вдовец, живёт один. Чай пьём, разговариваем, молодость вспоминаем. Но жить с ним?! Да ещё и не по своей воле? Это унижение.
Сижу, думаю: может, всё же продать квартиру? Деньги в дом вложить, сыну помочь. А вдруг он потом и правда угол мне выделит? А вдруг не бросит?
Но потом смотрю на невестку, вспоминаю её слова… И страх подкатывает: а если выгонят потом? А если опять отправят на дачу и скажут «спасибо»?
Мне скоро семьдесят. Не хочу оказаться на улице. Не хочу быть беспомощной старухой, которую гоняют с места на место. Не хочу умирать в холодной даче под одеялом, с крысами под полом. И уж точно не хочу быть обузой сыну и его жене.
Я просто хочу спокойную старость. В своём доме. В своей постели. Где я знаю, где что лежит. Где не страшно закрыть глаза.
Я мать, да. Но я тоже человек.
Прошло несколько дней, а я всё думала. Не спала ночами, смотрела в потолок, вспоминала, как держала Диму на руках, как он впервые пошёл, как у него была лихорадка, а я сидела у кровати, прижимая мокрое полотенце к его лбу. Мой мальчик… Он ведь тогда только меня и знал, только мне доверял.
А теперь? Он стал взрослым, у него своя семья, своя жизнь. И я вроде бы рядом, но как будто в стороне.
На следующий день я заварила чай и позвала Владислава Ивановича. Он принёс пирожки, как всегда, домашние. Мы сидели молча, слушали, как за окном шелестит ветер в липах.
— Ты какая-то не своя сегодня, — наконец сказал он. — Проблемы?
Я не хотела жаловаться, но всё вылилось само собой. Рассказала всё: и про дом, и про невестку, и про дачу. Он долго молчал, потом кивнул:
— Ты же знаешь, я всегда рядом. Но твоя жизнь — твой выбор. И если хочешь совета… Никому не отдавай то, что тебе принадлежит. Пусть сын строит сам. Ты уже свою жизнь прожила — с трудом, но с достоинством. Теперь твоя очередь жить для себя.
Он ушёл, а у меня в голове всё крутилось: «Жить для себя». А как это — для себя? Я всю жизнь жила для кого-то. Для мужа — пока был жив. Для сына — всё детство и юность. А теперь?
Я встала, пошла в кухню, поставила чайник. В зеркале мелькнуло моё отражение — седая женщина с усталыми глазами. И вдруг поняла: да, мне почти семьдесят. Но я всё ещё могу выбирать. Пока у меня есть крыша над головой, я — свободный человек.
Через несколько дней они снова пришли — сын, невестка и внучка. Весёлые, с пакетами, с пирожками.
— Мам, ну что, ты подумала?
Я посмотрела на сына. Он сидел напротив, ждал. А глаза — те самые, детские, добрые. А рядом — невестка, уже нервничает, в сумке шуршит, будто торопится.
Я глубоко вдохнула и сказала:
— Я решила. Квартиру продавать не буду. Буду жить здесь. Это мой дом, моя крепость. Сюда я пришла с отцом твоим. Здесь ты вырос. И я здесь останусь.
Невестка покраснела, открыла рот, но я не дала ей говорить:
— Можете строить, как планировали. Я помогать не могу — здоровье не то, да и старость, знаешь ли, не для скитаний.
Сын долго молчал. Потом кивнул. Только глаза потускнели.
— Прости, мам. Мы просто думали… Хотели как лучше…
— Я знаю, — тихо сказала я. — Только лучше — это не всегда то, что быстрее.
Они ушли. А я закрыла дверь, подошла к окну, посмотрела, как внучка весело скачет по дорожке, как невестка что-то бурчит. А сын обернулся. Посмотрел на окно. И махнул мне рукой.
И я вдруг поняла: всё правильно. Я не предала сына. Я просто выбрала себя. В первый раз за долгую жизнь — выбрала себя.
Дни пошли спокойно. Впервые за долгое время я почувствовала… тишину. Не ту, что гнетёт, а ту, что успокаивает. Утром я стала вставать чуть позже, заваривать себе кофе, не спеша читать старые книги. Никто не требовал от меня решений. Никто не говорил, как надо. И пусть сердце всё равно тревожилось за Диму, внутри крепло ощущение: я не ошиблась.
Они звонили реже. Раз в неделю — вежливо, формально. Внучка пару раз сама позвонила, рассказала про школу, про подругу. Я слушала её голос — звонкий, искренний — и знала: ради неё стоит оставаться сильной. Ради неё — не становиться никому обузой. Она вырастет, поймёт. Может, именно она однажды приедет ко мне и скажет: «Бабушка, я скучала. Ты мне нужна».
А однажды, ближе к зиме, постучали в дверь. На пороге стоял сын. Один. Без суеты, без пакетов.
— Мам, можно? — спросил тихо.
— Конечно.
Он сел на стул, уткнулся в ладони. Молчал. Я поставила чайник. Достала его любимое варенье. Подала чашку. Сели.
— Прости, — выдохнул он. — Я… Мы слишком сильно давили. Я просто… хотел, чтобы всё было быстрее. Думал, если ты нам поможешь, мы справимся. А невестка… ну, у неё характер. Я тебя прошу: не держи зла.
Я молчала. Слушала, как в чайнике бурлит вода. Хотела сказать много. Хотела напомнить всё. Но не стала.
— Зла не держу. Просто я больше не могу жить ради чьих-то планов. Я слишком устала. Мне нужно место, где я могу спокойно стареть. Где не нужно никому ничего доказывать.
Он кивнул. Потом встал. Подошёл, обнял.
— Я тебя люблю, мам.
Я обняла его в ответ. Молча. Потому что сердце моё уже давно всё простило. Просто оно больше не хочет отдавать себя целиком. Оно теперь тоже хочет заботы.
Прошло пару месяцев. Стройка продолжалась без моей квартиры. Медленно, но шла. Они нашли способ: взяли небольшой кредит, Дима стал подрабатывать по вечерам. Иногда заходил ко мне просто так, без разговоров о доме. Мы пили чай, вспоминали детство. Он слушал, как я рассказываю, как держала его на руках, как он боялся грома, как делал первые шаги.
А я смотрела на него и понимала: он всё понял. Повзрослел ещё раз. И, может быть, теперь именно он будет защищать меня, а не наоборот.
А я?.. Я живу. В своей квартире. Своими вещами, воспоминаниями. И впервые за долгие годы — чувствую себя не одинокой, а свободной.
И знаете, что я скажу? Иногда любовь — это не жертва. Это граница. Которую не должен переходить даже самый любимый человек.
Прошла зима. На душе стало легче. Я уже не ждала звонков, не заглядывала в окно, не прислушивалась к шагам в подъезде. Я приняла свою жизнь такой, какая она есть: тихой, спокойной, не чужой — своей.
Весной я посадила на подоконнике рассаду — как раньше, с мужем. Помидоры, огурцы, даже укроп взошёл неожиданно дружно. Я с утра ухаживала за растениями, как за живыми существами, — они отвечали мне зеленью и свежим запахом земли.
Иногда заходил Владислав Иванович — с булочками, с вареньем, с новостями. Он всегда приносил с собой что-то простое, но нужное — спокойствие. Мы не говорили о прошлом, не строили планов. Просто были рядом. Это было достаточно.
А как-то вечером снова постучали. На пороге стояла внучка. Одна.
— Бабушка, можно я у тебя поживу пару дней? У нас там ругаются, не хочу слушать.
Я впустила её, постелила чистое бельё, поставила чай. Она сидела на кухне, ела мамины любимые блины из морозилки, и тихо сказала:
— Я хочу быть на тебя похожей, когда вырасту. Чтобы тоже была смелой и умела сказать «нет», если что-то неправильно.
Я гладила её волосы и молча плакала. Потому что поняла: всё было не зря. Ни годы труда, ни тревоги, ни одиночество. Всё привело к этому моменту — к пониманию, что я осталась собой. Не сломалась. Не предала себя.
А через пару дней она уехала. И всё вернулось на круги своя. Но в этот раз — с теплом в сердце. Потому что я знала: у меня есть не только прошлое, но и продолжение.
И теперь, каждый вечер, я ложусь в постель, знаю, где у меня лежат очки, где — тёплые носки. Знаю, что за окном мой город, моя улица, мои деревья. Что никто не выгонит, не отправит, не «перевезёт».
Я просто живу. В своём доме. В своей жизни.
И это — моё счастье.
Конец.
