— Стоишь тут? Живот-то у тебя теперь пустой — самое время заняться делами. Полы, как ты понимаешь, сами себя не вымоют, — с тем же выражением лица, будто вручал мне медаль за труд, он указал на швабру в углу.
Я стояла в квартире, которую с трудом можно было назвать домом. И это была не метафора. Настоящая разруха: грязная посуда, пустой холодильник, липкий пол. А в балконе, где когда-то сушились наши простыни, на сломанной сушилке висел мой домашний халат. Тот самый, в котором я уехала в роддом. Полтора месяца назад.
Ни цветов. Ни записок. Ни малейшего знака участия.
Лишь равнодушные глаза мужа. Как будто я — посторонняя, случайно оказавшаяся здесь.
Говорят, после родов женщины становятся ранимыми. Но дело ведь не в гормонах. А в том, как тебя встречают. Что тебе говорят. Прижмут ли к себе… или даже не притронутся вовсе.
— Ты серьёзно? — едва слышно прошептала я. — Я только что вернулась домой. С тремя новорождёнными. У меня швы после операции…
— И что? — перебил он с раздражением. — Кесарево, да? Под наркозом. Ты даже не рожала. Просто полежала. Перестань изображать жертву. Хочешь сцеживаться — сцеживайся. Но в чём тебе мешает порядок навести?
Сначала я подумала, он шутит. Потом — что, может, у него с головой непорядок. Потом — что, возможно, с моей. Я ведь когда-то любила его, правда?
Всё гудело в голове. Сумка, которую я притащила из больницы, висела на плече, в ней — ночнушки, прокладки, пинетки, которые я шила сама. А он смотрел на меня так, словно я вернулась с отпуска и сразу развалилась на диване.
— Ты нас даже не встретил, — сказала я тихо. — Мне пришлось просить санитарку вызвать такси.
— Ты сама хотела быть самостоятельной! — взорвался он. — Всю беременность — одна, одна… Вот и продолжай в том же духе.
Беременность — не каприз. Это не просьба пожалеть. Это ожидание поддержки. Ожидание, что тебя не бросят. Что не придётся быть героиней в одиночку. А если приходится?
— Раз не тянешь, я вызову маму, — буркнул он и скрылся в ванной. — Она быстро научит тебя, как надо себя вести.
О, да. Его мама. Татьяна Алексеевна. Женщина-легенда. С её взглядом можно было растопить асфальт. С плащом серого цвета, походкой полковника и голосом, от которого дрожали даже собаки.
Я ожидала худшего. Что она придёт как палач. С укором, метлой и железной волей.
Но когда она вошла — было что-то в её взгляде. Совсем другое.
Она осмотрелась. На меня посмотрела. На мою бледную кожу. Впалые щёки. Опущенные плечи.
— Ты тут убираешься? — неожиданно спросила она.
Я растерялась. Пожала плечами. Хотела что-то сказать. Не успела.
— После кесарева?! Немедленно ложись!
Я онемела. Она сняла плащ, повязала фартук, взяла ведро и пошла мыть пол.
Иногда помощь приходит оттуда, откуда её меньше всего ждёшь. В образе женщины с твёрдым голосом, но неожиданно тёплым сердцем. Именно такие и вытягивают нас из ямы.
Через час на кухне уже благоухало борщом. Я лежала, обложенная подушками, а Татьяна Алексеевна стирала кухонные полотенца и бормотала:
— Тройня, это ж надо… Тройня!
Когда муж вернулся, уверенный и довольный, с телефоном в руке, она накинулась на него как буря.
— Ты с ума сошёл?! У неё кесарево! Это операция, боль, швы, восстановление! А ты ей что — швабру в руки?!
— Но ты же сама всегда говорила…
— Я?! — закричала она. — Это ты мне врал, что любишь её, что всё под контролем, что справишься! Ты меня обманул!
Она перевела взгляд на меня, губы дрогнули.
— Ты чудовище, — тихо добавила она. — Настоящее чудовище.
Когда мать впервые встаёт на сторону невестки — это победа. Не радостная, но справедливая.
— Кто тебе вообще в голову это вбил?! — спросила она.
— На работе один коллега… Павел. Он говорил, что женщины сами выбирают кесарево, чтобы не мучиться. Что сцеживания — ерунда. Что…
— МОЛЧИ! — рявкнула она.
Он замер.
— Пусть теперь Павел сам рожает! Пусть сам без сна сидит, с тремя младенцами по очереди! Я посмотрю, как он запоёт!
Он стоял, краснея. А я впервые почувствовала — кто-то встал рядом. Не просто рядом. А за меня.
Через несколько дней грянула новая буря — теперь уже в офисе.
Оказалось, Павел, тот самый «специалист по женщинам», обсуждал роды, кормление, материнство с пренебрежением. И не тихо. Его разговоры услышала Таня — моя бывшая коллега, которая тоже недавно родила. Та самая, что когда-то поддержала меня одной фразой. Теперь она не молчала.
— Ты вообще в своём уме?! — крикнула она ему в кабинете. — Тройня — это тебе не шутки! Это изнурение! Это каждую ночь по кусочку!
Даже мужчины в кабинете испугались.
Начальник вызвал мужа к себе. Разговор был долгий и суровый. Его отправили в отпуск. Без права выхода «до урегулирования». Павел попал под проверку. Жалобы, домогательства…
Совпадение?
Карма может не торопиться. Но она метит точно.
Татьяна Алексеевна забрала сына к себе. Обещала «перевоспитать». Через две недели вернулся человек с потухшими глазами, кастрюлей борща и книгой по психологии материнства под мышкой.
— Прости, — сказал он. — Я был эгоистом. Я не знал. Я готов учиться. Дай шанс.
Я молчала. Долго.
— Один шанс. Но если ещё хоть раз…
— Не будет, — перебил он. — Я поклялся маме. А ей не соврёшь. Прости меня.
Иногда, чтобы понять, как ошибался, нужно упасть. Но не каждому дано подняться и измениться. Мне повезло.
С тех пор всё стало другим. Он учился нянчить, готовить, различать плач по голосу. Он начал просить прощения. И главное — начал ценить.
А Татьяна Алексеевна приезжала каждую субботу. С пирогами, вареньем и одной неизменной фразой:
— Запомни: ты больше не одна.
Я действительно больше не одна. У меня есть семья. Живая. Настоящая. И мужчина, который по утрам готовит блины и воюет с соседями за тишину во время дневного сна малышей.
А ещё у меня есть слово, которое как броня.
— Не одна.
