Уснула на могиле дочери. Очнулась, когда услышала её голос, обернулась — и потеряла дар речи
— Мам, не плачь… Я здесь.
Я проснулась от этих слов, будто из сна вынырнула, с дрожью во всём теле. Тёплый ветер тронул лицо, смахнул слёзы, а на губах остался привкус её детского смеха.
Повернулась. Сердце оборвалось.
Передо мной стояла девочка. Светлое платье, косички — такие же, как в день, когда мы хоронили её. Но глаза… глаза были не мёртвые. Они были полны жизни, как в ту весну, когда она бежала ко мне с ромашками в ладошках.
— Мам, я рядом. Ты просто не слышишь. Я больше не плачу — и ты не плачь.
Я не могла произнести ни слова. Стояла, прижав ладонь к губам, боясь спугнуть, боясь проснуться, если это всё-таки сон.
Она подошла ближе, села рядом на скамейку, склонила голову на моё плечо.
И в этот момент я не чувствовала боли. Только покой.
— Я вижу, как ты живёшь без меня. Как ты оставляешь мне цветы. Как ты перестала смеяться. Мам, мне не нужно, чтобы ты каждый день приходила и умирала снова. Я хочу, чтобы ты жила. За нас обеих.
Я хотела сказать, что не могу. Что без неё — как без воздуха.
Но не успела. Она поцеловала меня в щёку — и исчезла.
Я осталась одна. На холодной скамейке. Среди свечей, цветов и тишины.
Но что-то изменилось. В груди впервые за три года стало чуть теплее.
Я поднялась, выпрямила спину, посмотрела на небо.
— Хорошо, родная. Попробую.
С тех пор я больше не засыпала на её могиле. Я приходила, да. С цветами, с письмами, с историями из своей жизни — как будто навещала старую подругу. Но без отчаяния.
Иногда даже улыбалась.
Люди говорили: «Ты держишься».
Но они не знали, что я теперь слышала её. Не каждый день. Не голосом — нет.
А в запахе сирени. В тени деревьев. В том, как чужой ребёнок в парке звал свою маму — тем самым тоном, как она когда-то.
Я начала снова пить кофе по утрам. Садить цветы. Завела щенка, которого мы с ней мечтали взять. Назвала его Ромашка.
Однажды я решилась разобрать её вещи. Не чтобы выбросить. Чтобы сохранить главное. Нашла её рисунок, на обороте — надпись:
«Когда я стану ангелом, буду прилетать к тебе во сне. Не бойся меня».
Я заплакала. Но это были другие слёзы. Не как раньше — чёрные, вязкие, из глубины горя. А светлые. Те, что смывают боль, но оставляют любовь.
Я повесила тот рисунок в рамку. И каждый раз, когда смотрю на него, говорю вслух:
— Я слышу тебя, доченька. И я живу. С тобой — в сердце. Всегда.
Прошло почти двадцать лет. Жизнь шла — по-своему. Где-то тише, где-то ярче. Я научилась радоваться простому: утреннему свету, чаю с лимоном, теплым ладошкам внуков.
Иногда я думаю, что всё это она мне оставила.
Свою детскую нежность — в руках моего сына, свою мечтательность — в голосе внучки, свою любовь — во мне.
Я так и не узнала, был ли тот день на кладбище сном, видением, или настоящим прощанием. И, знаешь, это уже неважно.
Она пришла ко мне, когда я почти перестала дышать.
И вернула меня к жизни.
Теперь, проходя мимо её портрета, я не плачу. Я улыбаюсь.
— Спасибо, доченька, — шепчу я, — за то, что ты была. За то, что осталась. За то, что живёшь во всём, что я люблю.
И однажды, когда мой путь тоже закончится — я знаю, кто встретит меня первой.
Уснула на могиле дочери. Очнулась, когда услышала её голос, обернулась — и потеряла дар речи
— Мам, не плачь… Я здесь.
Я проснулась от этих слов, будто из сна вынырнула, с дрожью во всём теле. Тёплый ветер тронул лицо, смахнул слёзы, а на губах остался привкус её детского смеха.
Повернулась. Сердце оборвалось.
Передо мной стояла девочка. Светлое платье, косички — такие же, как в день, когда мы хоронили её. Но глаза… глаза были не мёртвые. Они были полны жизни, как в ту весну, когда она бежала ко мне с ромашками в ладошках.
— Мам, я рядом. Ты просто не слышишь. Я больше не плачу — и ты не плачь.
Я не могла произнести ни слова. Стояла, прижав ладонь к губам, боясь спугнуть, боясь проснуться, если это всё-таки сон.
Она подошла ближе, села рядом на скамейку, склонила голову на моё плечо.
И в этот момент я не чувствовала боли. Только покой.
— Я вижу, как ты живёшь без меня. Как ты оставляешь мне цветы. Как ты перестала смеяться. Мам, мне не нужно, чтобы ты каждый день приходила и умирала снова. Я хочу, чтобы ты жила. За нас обеих.
Я хотела сказать, что не могу. Что без неё — как без воздуха.
Но не успела. Она поцеловала меня в щёку — и исчезла….
