Лимфома Ходжкина, 4 стадия. Приговор, вынесенный три года назад, теперь приближался к исполнению. Медсестра с короткими, выкрашенными в фиолетовый цвет волосами, шепнула что-то коллеге, и они вместе перенесли Екатерину на каталку. Та вздрогнула от боли, но не издала ни звука, только сжимала губы в тонкую линию. Виктор отвел глаза.
Ее лицо, когда-то живое и выразительное, превратилось в восковую маску с запавшими глазами цвета осеннего неба. Трудно было поверить, что эта женщина некогда покоряла мир своей энергией и интеллектом, что эта истощенная фигура, где остались лишь кости, обтянутые сухой кожей, была той самой Екатериной, которая девять лет назад ворвалась в его жизнь ураганом красоты и амбиций.
Господин Иванов. Тихий голос вывел его из оцепенения. Доктор Левицкий, пожилой онколог с многолетним опытом работы в киевских клиниках, глазами, видевшими слишком много смертей, жестом пригласил его отойти в сторону. Его седые волосы были аккуратно зачесаны назад, но несколько прядей выбились, придавая ему вид усталого философа.
«Виктор Андреевич, нам нужно поговорить», — сказал он, когда они отошли достаточно далеко, чтобы Екатерина не могла их услышать. «Ничего нового вы мне не скажете», — резко ответил Виктор. «Я уже все знаю». Левицкий поджал губы. «И все-таки выслушайте. Мы испробовали все возможные протоколы химиотерапии, и экспериментальное лечение, которое мы применили в последние месяцы, не дало результатов. Метастазы распространились слишком широко: печень, кости, лимфатические узлы. Слишком поздно Екатерина обратилась за помощью. Если бы она пришла на первых стадиях болезни, шансов было бы значительно больше».
Врач сделал паузу, словно ему было физически больно произносить эти слова. «Иммунная система полностью истощена. Мы делаем все возможное для облегчения боли, но…» Виктор скрестил руки на груди. Его взгляд блуждал по коридору, не фокусируясь ни на чем. «Сколько?» Доктор вздохнул. «Две-три недели. Максимум месяц». Он положил руку на плечо Виктора. «Знаете, ее имя, Екатерина, означает чистая, непорочная. Может, чудо еще возможно. Просто будьте рядом в эти последние дни».
Доктор опустил голову. «Больше мы ничем не можем помочь». «Как будто я не был рядом последние три года», — подумал Виктор, но кивнул с выражением благодарности. «Эта роль, скорбящего, преданного мужа, стала для него второй натурой». «Документы на выписку готовы?» — спросил он.
«Да, все оформлено. Скорая помощь отвезет вас домой. Вот рецепты на обезболивающие. Этот…» — он отметил один из листков, — «только в крайнем случае, он очень сильный». Виктор механически взял бумаги и сунул их в карман пиджака. Пожав руку врачу, он направился к выходу, где медсестры уже подготовили Екатерину к транспортировке.
На секунду их глаза встретились: ее, затуманенные морфином, и его, холодные, с искрой нетерпения. Она слабо улыбнулась, и эта улыбка была полна такой незаслуженной любви, что Виктор почувствовал, как что-то сжимается внутри. Не совесть — он давно ее похоронил, — а смутное воспоминание о том, что когда-то он действительно любил эту женщину. Или ему так казалось? Скорая помощь ехала по киевским улицам, лавируя в потоке машин среди шумных проспектов и старинных улочек.
Сквозь узкую щель в шторах скорой помощи Виктор наблюдал за проносящимся мимо Киевом. Яркие витрины Подола манили теплым светом, спешащие прохожие на Крещатике мелькали в вечерней суете — жизнь, от которой он чувствовал себя отрезанным последние годы. Три года. Три года его жизни были украдены этой болезнью. Три года он был привязан к постели умирающей женщины, лишенный роста в карьере, свободы, окруженный бесконечными счетами за лечение, которые оплачивались ее сбережениями, и удушающим запахом лекарств, пропитавшим их квартиру.
Они потратили немало ее средств на врачей и клиники — деньги, которые скоро станут его деньгами. Перед глазами возник образ Ирины: светлые волосы, рассыпающиеся по подушке, молодое, упругое тело, ее смех, беззаботный и свежий, словно весенний ветер над Днепром. С той самой встречи в фитнес-клубе на Левобережье, куда Екатерина купила ему абонемент, чтобы он мог отвлечься от мрачной рутины, Ирина стала его спасением, его глотком воздуха в этом царстве болезни и увядания. А теперь, когда конец был так близок, они смогут наконец быть вместе, вдвоем строить новую жизнь.
Он мысленно подсчитал: квартира в центре Киева, дача под Киевом, банковские счета, акции. Он помнил все цифры наизусть, как заклинание, обещающее свободу. Достаточно, чтобы начать все заново — с Ириной, молодой, здоровой. Витя. Тихий, похожий на шелест осенних листьев в парке Шевченко, голос Екатерины вырвал его из мечтаний. Ее сухая рука, покрытая синяками от капельниц, тянулась к нему.
Он взял ее ладонь, поражаясь, какой невесомой она стала, словно птичья кость, готовая сломаться от легкого нажатия. «Мы почти приехали», — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал мягко и успокаивающе, скрывая внутреннее напряжение. Машина замедлила ход, поворачивая во двор их дома — здания в стиле киевского ампира с видом на Днепр, величественного и спокойного. Некогда они гордились этой квартирой, символом успеха, купленным, когда переводческое агентство Екатерины начало приносить серьезный доход на ее деньги, для их общего будущего.
«Спасибо, Витя!» — прошептала Екатерина, слабо сжимая его руку с трогательной нежностью. «Я так хотела провести последние дни дома, где мы были счастливы!» Виктор вздрогнул — не от прикосновения, а от этих слов, от благодарности, которой он не заслуживал ни капли. В горле встал ком, но не от жалости, а от странного, неуместного чувства стыда. «Не говори так!» — произнес он, отводя глаза. «Ты еще поправишься». Ложь сорвалась с губ привычно, как дежурная фраза, в которую он давно не верил, если вообще когда-то верил искренне.
Санитары осторожно вынесли каталку из машины, двигаясь с профессиональной аккуратностью. Сосед по площадке, пожилой профессор из Киевского университета, вышел на лестничную клетку, увидел процессию и торопливо скрылся за дверью, словно болезнь могла перекинуться на него через взгляд. Екатерину перенесли в спальню, устроили на широкой кровати, которую Виктор заранее застелил свежим бельем. Капельницу с обезболивающим подвесили на специальный штатив. Старшая медсестра дала последние инструкции, записала номер патронажной службы, которая должна была приходить каждый день.
«Если будет сильная боль или начнется кровотечение, звоните в скорую, не ждите утра», — предупредила она строго, и в ее глазах Виктор прочитал то, чего она не сказала вслух: конец близок. Когда за медиками закрылась дверь, в квартире воцарилась гнетущая тишина. Только тихое шуршание капельницы нарушало ее, словно песочные часы, отмеряющие последние дни. Или даже часы.
«Тебе что-нибудь нужно?» — спросил Виктор, стоя в дверях спальни, не решаясь переступить порог. Екатерина покачала головой. «Просто отдохнуть. Ты тоже устал, Витя. Иди, поспи». Он кивнул с облегчением — притворяться становилось все труднее.
В ее глазах промелькнуло что-то — понимание, смирение. Но она лишь снова слабо улыбнулась. «Конечно», — прошептала Екатерина. Виктор закрыл дверь спальни и прошел в гостиную, рухнув на диван, не раздеваясь. Усталость навалилась свинцовой тяжестью, сковывая тело и разум. Он закрыл глаза и прислушался к тишине квартиры, надеясь, что к утру все закончится. Но в глубине души он знал: это будет не так просто.
Екатерина всегда была бойцом. Даже сейчас, когда от нее осталась лишь тень, она цеплялась за жизнь с упорством, которое одновременно восхищало и раздражало его. Телефон в кармане завибрировал. Сообщение от Ирины: «Как все прошло? Она дома?» Виктор не стал отвечать. «Завтра», — решил он про себя. Завтра он расскажет Ирине о своем плане, о том, как они избавятся от этого кошмара раз и навсегда.
Екатерина не спала. Боль пульсировала в каждой клетке ее тела, несмотря на морфин, пронизывая кости и нервы. Но годы болезни научили ее сосуществовать с этой болью, принимать ее как неизбежного спутника, как старого друга. Она смотрела в окно на ночное небо над Киевом. Звезды казались особенно яркими, пробиваясь сквозь городское зарево, словно приблизились, чтобы лучше разглядеть ее или поприветствовать новую душу, которая скоро присоединится к ним.
Смерть. Моя смерть, думала она. Странно, но в этой мысли не было страха — только грусть о жизни, которая так и не случилась полностью. О мечтах, оставшихся нереализованными, о путешествиях, которые она не совершит, о книгах, которые не прочтет, о детях, которых у нее никогда не будет. Вся ее жизнь, построенная с таким трудом: образование, выстраданное ночами без сна и подработками, международная карьера переводчика, собственное агентство, созданное с нуля, любящий — как ей казалось — муж. Все рассыпалось под натиском болезни, как песочный замок под волной прилива.
Еще недавно ей было о чем жалеть — о несбывшемся, о потерянном. Но сейчас, глядя на звезды, Екатерина ощущала странное смирение. «Мemento mori», — вспомнилась ей латинская фраза, выученная из любви к языкам. Помни о смерти. Древние считали это не мрачным напоминанием, а призывом ценить каждое мгновение жизни, каждый вдох.
Она подумала о Викторе, спящем в соседней комнате. Когда-то он был красивым, целеустремленным мужчиной, в которого она влюбилась стремительно и безоглядно. Она видела в нем потенциал, который он сам в себе не замечал, вкладывала в него всю душу, все ресурсы, чтобы помочь ему раскрыться. Любовь слепа, думала она теперь, вспоминая его отведенный взгляд, когда санитары заносили ее в дом, его нетерпеливые движения, плохо скрываемое раздражение.
Она не винила его. Три года ухода за умирающей женой могли измотать кого угодно, даже самого стойкого. В дверь спальни проскользнула их кошка Аська — серая персидская красавица, подобранная ими еще котенком на киевской улице. Запрыгнув на кровать, она устроилась у ног Екатерины, свернувшись клубком. Даже животное чувствовало, что хозяйка уходит.
«Береги его, когда меня не станет», — прошептала Екатерина, глядя в окно. За окном начинало светать. Новый день. Один из последних в ее жизни. Но что-то внутри — то ли интуиция, то ли упрямое нежелание сдаваться — шептало: еще не конец. Твоя история не закончена.
Она закрыла глаза, позволяя морфину наконец унести ее в беспокойный сон, где она снова была здорова, стояла на вершине Карпат, с рюкзаком за плечами, глядя на расстилающийся внизу мир, полный возможностей, свободы и надежды.
Виктор проснулся резко, словно от толчка. Серый рассвет сочился сквозь неплотно задвинутые шторы, заливая гостиную холодным светом. Во рту пересохло, шея затекла от неудобной позы на диване. Он не помнил, когда в последний раз спал в их супружеской постели — может, за месяц до того, как Екатерину снова забрали в больницу, а может, и раньше. Он потянулся за телефоном. Шесть утра. Слишком рано для нового дня.
В квартире стояла тишина, нарушаемая лишь мирным тиканьем часов на стене. Эта тишина обрушилась на него всей своей тяжестью, давя на грудь. Он ожидал услышать хрип, стон, зов о помощи — что угодно. Но ничего. Сердце сжалось. Неужели все? Мысль, которую он так старательно гнал от себя последние месяцы, теперь звучала оглушительно, эхом отдаваясь в голове.
Виктор осторожно открыл дверь спальни. Утренний свет падал на изможденное лицо Екатерины, подчеркивая заострившиеся черты. Ее грудь едва заметно поднималась и опускалась. Жива. Что-то дрогнуло в нем — не облегчение, а его извращенная противоположность. Волна бессильной ярости поднялась внутри, затопила горло, сжала челюсти. Еще один день. Еще один бесконечный день этой невыносимой пытки.
Кухня встретила его стерильной чистотой — результат бесконечных уборок от приходящей сотрудницы киевской клининговой службы. Виктор сварил кофе, крепкий, как его отчаяние, аромат которого разнесся по комнате. Первый глоток обжег горло, возвращая его к реальности. В этот момент из спальни донесся слабый стон. Чашка полетела в стену, разлетевшись на осколки. Коричневые струйки потекли по белому кафелю, напоминая кровь на больничных простынях, которую он видел слишком часто.
Он прислонился к холодильнику и закрыл глаза. Перед внутренним взором возникло другое утро — десять лет назад, в конференц-зале международной компании в Киеве, где он впервые увидел Екатерину. Екатерина Михайловна Левина, синхронный переводчик, работала над выступлением генерального директора с английского. Ее точные, отточенные фразы звучали как музыка, наполняя зал уверенностью. Она стояла прямо, в строгом костюме цвета бургундского вина, с гладко зачесанными назад каштановыми волосами.
Виктор, недавно принятый менеджер отдела продаж, не мог оторвать от нее глаз. После презентации он нашел предлог подойти. «Потрясающий перевод», — сказал он, стараясь скрыть волнение. «Такое ощущение, что вы читаете мысли, а не слова». Она улыбнулась — тепло, но с легкой насмешкой. «В каком-то смысле так и есть. Хороший перевод — это передача мыслей, а не просто слов. Виктор Иванов, верно? Новый менеджер?»
Она знала его имя. Он почувствовал, как кровь приливает к щекам. «Да, две недели как. А вы?» — «Екатерина Левина, старший переводчик», — ответила она, протягивая руку. Ее рукопожатие было крепким, уверенным, а от нее исходил тонкий аромат дорогого парфюма и кофе. «У вас потрясающий английский», — продолжил он, пытаясь поддержать разговор. «Где вы учились?»
«КНУ имени Шевченко, потом стажировка в Лондоне», — ответила она с улыбкой, которая словно говорила: «Я знаю себе цену». «Но это не единственный мой язык. Еще немецкий, французский, испанский и чешский, хотя последний немного хуже». Виктор присвистнул, искренне впечатленный. «И как вам это удается?» Она посмотрела на него оценивающе, словно решая, стоит ли он откровенности. «Упорство. Целеустремленность. И никаких отговорок», — сказала она просто.
Так началась их история. Он покорил ее искренностью и амбициями, которых тогда действительно было не занимать. Она впечатлила его своей силой и умом. Их отношения развивались стремительно, как киевская весна после долгой зимы.
Через год они поженились. Екатерина стала его проводником в мир, о котором он только мечтал, открывая двери, которые казались ему недоступными. Именно она убедила его поступить в престижную бизнес-школу в Киеве, сама оплатив обучение из своих сбережений. «Это инвестиция в наше будущее», — говорила она с уверенностью, не терпящей возражений. Благодаря ее связям он познакомился с людьми, которые помогли ему подняться по карьерной лестнице, открыли новые горизонты.
Они вместе строили планы, делили мечты. Когда она решила открыть собственное переводческое агентство, он поддержал ее, хотя в глубине души сомневался в успехе. Но агентство расцвело, как цветущие каштаны на киевских улицах весной. На деньги от него они купили квартиру с видом на Днепр — просторную, светлую, в доме в стиле киевского ампира. Все изменилось в одно мгновение.
Апрель, три года назад. Екатерина вернулась домой бледная, с красными от слез глазами, едва переступив порог их квартиры. «У меня рак, Витя», — сказала она тихо, и эти слова ударили его, как гром среди ясного неба. Он был рядом, держал ее за руку на приемах у врачей, обещал, что все будет хорошо. Тогда это действительно шло от сердца, от искреннего желания защитить ее.
Но дни складывались в недели, недели — в месяцы. Больницы, капельницы, химиотерапия, потеря волос, постоянная тошнота. Ее некогда цветущее тело превратилось в хрупкую оболочку, а их общая жизнь — в бесконечный кошмар. От воспоминаний Виктора оторвал звонок в дверь. Он вздрогнул и посмотрел на часы. Восемь сорок три. Кого еще принесло в такую рань?
На пороге стояла Ирина — яркая, как экзотический цветок посреди серого утра. Тонкая талия, подчеркнутая облегающим платьем, пышные светлые волосы, большие голубые глаза, придающие ей сходство с куклой. В руках — два больших стакана кофе на вынос, купленных, наверное, в модной кофейне на Подоле. «Почему так долго не открывал?» — капризно спросила она, протягивая ему один из стаканов.
Виктор затащил ее в прихожую, быстро закрыв дверь. «Тише ты!» — прошипел он, стараясь не повышать голос. «Мою жену вчера привезли домой». Глаза Ирины расширились, потом она понимающе улыбнулась, сверкнув белоснежными зубами. Она попыталась его поцеловать, но он отстранился, покачав головой. «Ну что ты?» — протянула она, не скрывая легкого раздражения. «Ты же сам сказал, что она умирает. Значит, и встать не сможет».
В ее голосе не было ни капли сочувствия — только деловитая констатация, холодная и расчетливая. Виктор почувствовал укол раздражения, но промолчал. Она уверенно прошла в гостиную, по-хозяйски поставила кофе на стол, где раньше стояли их с Екатериной фотографии — из поездок в Карпаты, Одессу, Львов. Теперь там были только книги да вазы с искусственными цветами — аллергия на настоящие появилась у Екатерины после первого курса химиотерапии.
Ирина прижалась к нему с жадностью молодой хищницы, почуявшей добычу. Ее духи — слишком сладкие, слишком тяжелые — перебивали запах больницы и лекарств, въевшийся в стены квартиры. Ее тело, горячее и упругое, вытесняло воспоминания о прежней Екатерине — той, что когда-то была сильной, полной жизни. Ирина потянула его за руку. «Пойдем на балкон», — шепнула она. «Там нас не услышат».
На балконе, глядя на утренний Киев, она прижалась губами к его уху. «Слушай, а нельзя ли как-то ускорить процесс?» — начала она тихо, почти невинно. «Врачи ведь сказали — две недели, а вдруг это месяц? Или два? Ты говорил, она оставляет тебе все». Виктор напрягся. «О чем ты?» — спросил он, хотя руки уже инстинктивно сжали ее талию.
«Ну, я не знаю», — протянула Ирина, делая невинное лицо, хотя в ее глазах мелькнула хитринка. «Может, есть способ? Помочь ей уйти спокойно? Без мучений? Это ведь милосердие, правда?» Слово «милосердие» в ее устах звучало как насмешка, острая и холодная. Но разве он сам не думал об этом? Разве не представлял, как проснется однажды утром, а все будет кончено — тихо, без лишних драм? Медленно он кивнул. «У меня есть идея», — сказал он, чувствуя, как внутри зарождается что-то темное, но неотвратимое.
Екатерина лежала с закрытыми глазами, ее лицо исказилось от боли, прорезающей тело даже сквозь морфин. Увидев его, она слабо улыбнулась — улыбка, полная благодарности и доверия, пронзила его сердце острее любого упрека. «Прости, что разбудила», — прошептала она, голос дрожал от слабости. «Таблетка перестала действовать». «Это в последний раз», — подумал он, добавляя обезболивающее в капельницу. «Скоро тебе не придется терпеть эту боль». И сам не знал, утешение это или угроза, скрытая даже от него самого.
Следующее утро началось с неожиданного прилива сил у Виктора. Он вошел в спальню с подносом, на котором дымился чай и лежал тонкий ломтик подсушенного хлеба — все, что Екатерина могла удержать в желудке в эти дни. Его лицо светилось лихорадочной решимостью, которой она не видела уже давно. «Катя», — сказал он, садясь на край кровати осторожно, чтобы не потревожить ее хрупкое тело, где каждое движение отзывалось болью.
«Я нашел выход», — продолжил он, и в его голосе звучало что-то новое — надежда? Вдохновение? Екатерина слабо улыбнулась. Сколько раз за эти три года они проходили через это: новый препарат, экспериментальная терапия, чудо-доктор? Сколько раз приходило разочарование, оставляя лишь пустоту? «Есть целитель», — говорил Виктор, помогая ей приподняться на подушках, подкладывая их с непривычной заботой. «Он помог многим с таким же диагнозом».
«Антон рассказал — его двоюродный брат тоже был на четвертой стадии, безнадежный случай. А сейчас жив-здоров». Екатерина вглядывалась в его лицо, пытаясь разгадать причину этого возбуждения, этой внезапной энергии. Она не верила в чудеса — три года борьбы с раком лишили ее этой иллюзии. Но видеть Виктора таким — живым, после месяцев апатии и скрытого раздражения, — было почти чудом само по себе.
«Это наш последний шанс», — сказал он, и его голос дрогнул, а в глазах на миг блеснули слезы — настоящие или притворные, она не могла понять. «Я уже собрал вещи». Только сейчас она заметила чемодан у двери — небольшой, но аккуратно упакованный. Все было решено без нее, как часто бывало в последнее время. Но в этой решительности проглядывал прежний Витя — тот, который не сдавался, который верил в их общее будущее.
«Хорошо», — прошептала она, губы шевельнулись в подобии улыбки, слабой, но искренней. «Давай попробуем». Виктор быстро отвернулся, и она не увидела, как исказилось его лицо — то ли от облегчения, то ли от чего-то другого. Начались сборы. Он метался по квартире, собирая теплую одежду, лекарства, немного продуктов — все, что могло пригодиться в дороге.
«Мы долго будем там?» — спросила Екатерина, когда он укутывал ее в дорожный плед, заботливо подтыкая края. «Не знаю», — ответил он, избегая ее взгляда. «Может, неделю, может, дольше. Все зависит от лечения». В его подрагивающих пальцах, в поспешности движений ей почудилось что-то неладное, но она усилием воли отогнала сомнения. Не сейчас, когда он наконец действует, пытается что-то изменить.
«Спасибо!» — произнесла она по-французски, на языке их первых лет брака, полном романтики и надежд. «Ты мой ангел-хранитель». Эти слова ударили его, словно физический удар, и на мгновение она подумала: «Что с тобой, Витя? Что ты скрываешь?» Но морфин снова затуманил ее сознание, и вопрос растворился в дымке.
Дорога стелилась под колесами, уводя их все дальше от Киева, от привычной жизни, от цивилизации. Сначала шоссе вело через пригороды, потом свернуло на региональную трассу, а затем — на проселочную дорогу, где асфальт сменился грунтом. Лес становился гуще, превращаясь в карпатские дебри — извилистые, полные тайн. Екатерина дремала, укутанная в плед, просыпаясь лишь от толчков на ухабах или когда очередная волна боли прорывалась сквозь барьер обезболивающих, заставляя ее тело вздрагивать.
В моменты просветления она смотрела в окно. Осенние Карпаты полыхали красным и золотым, словно объятые беззвучным пламенем. Солнечные лучи пробивались сквозь кроны деревьев, рисуя узоры на лесной подстилке из опавших листьев и хвои. «Красиво!» — прошептала она, голос был слаб, но в нем мелькнула тень прежнего восторга. Виктор только кивнул, не отрывая взгляда от дороги. Его руки нервно сжимали руль, пальцы побелели от напряжения.
Иногда он бросал взгляд на навигатор, хотя связь здесь едва ловила, а экран то и дело терял сигнал. В один из таких моментов, когда сознание Екатерины прояснилось, она заметила его тревогу — почти осязаемую, как запах сырой земли за окном. «Витя, я знаю, ты делаешь это для меня», — сказала она, слабо сжимая его руку, лежащую на сиденье. «Но если не получится, просто знай, что я благодарна за каждый день с тобой». Машина резко вильнула в сторону.
Виктор выпрямил руль, выругавшись сквозь зубы. «Прости», — пробормотал он, голос дрожал. «Корень на дороге». Но никакого корня не было — только эта пустынная лесная тропа и тяжесть ее слов, искренней благодарности человеку, предающему ее в этот самый момент. Он стиснул зубы, стараясь подавить нарастающее чувство вины.
Чем глубже они забирались в карпатские леса, тем сильнее становилась тревога Виктора. Дважды он почти разворачивал машину обратно. Во второй раз даже остановился, заглушил двигатель и несколько минут сидел, вцепившись в руль до побелевших костяшек, тяжело дыша. «Что я делаю?» — пульсировала мысль в его голове, как удары сердца. Перед глазами возникло лицо Ирины — ее жадный взгляд, когда она говорила об «ускорении процесса», ее улыбка, обещающая свободу.
Потом образ сменился: их с Екатериной свадьба в уютной церкви под Киевом, ее сияющее лицо, когда она говорила «да» с такой уверенностью. Но затем пришли другие картины — бессонные ночи, стоны боли, запах лекарств и разложения, невозможность уйти, дышать, жить. Ирина снова — молодая, здоровая, зовущая его к новой жизни. И деньги. Свобода. Как будто почувствовав его колебания, Екатерина застонала во сне, и этот звук стал последней каплей.
Виктор решительно завел машину. «Я делаю ей одолжение», — убеждал он себя, повторяя это как мантру. «Ее смерть в Карпатах будет быстрее и легче, чем мучительная агония в городской квартире». Эта мысль звучала как оправдание, и он знал, что оно шаткое, но цеплялся за него, как утопающий за соломинку, чтобы не утонуть в собственной совести.
К вечеру третьего дня они добрались до места. Старая охотничья изба стояла на небольшой поляне среди вековых буков и елей, будто вросшая в землю. Бревенчатый дом, крытый потемневшей от времени дранкой, казался забытым всеми, кроме природы, которая уже начала предъявлять на него свои права. Мох покрывал северную стену, молодая сосенка проросла у самого фундамента. Неподалеку журчал ручей, в воздухе витал запах хвои, грибов и влажного мха.
Закатное солнце окрашивало все в золотистые тона, словно декорация для финальной сцены их трагедии. Виктор заглушил двигатель и повернулся к Екатерине. Она проснулась и смотрела в окно с усталым удивлением, словно впервые осознавая, куда они приехали. «Мы на месте?» — спросила она тихо, голос дрожал от слабости, но в нем слышалось любопытство.
«Да», — ответил Виктор коротко, стараясь скрыть напряжение в голосе. Он выбрался из машины, обошел ее и открыл дверь со стороны Екатерины. «Смотри, какая красота! Здесь воздух целебный, вода из родника. Здесь ты поправишься», — говорил он, помогая ей выйти, поддерживая под руки с притворной заботой. Екатерина, опираясь на него всем своим ничтожным весом, посмотрела вокруг, вдыхая прохладный аромат карпатского леса.
Ее изможденное лицо на мгновение озарилось тенью прежней улыбки — слабой, но живой. «А где целитель?» — спросила она тихо, но в ее голосе, к удивлению Виктора, появились новые нотки — любопытство, слабая искра надежды. Он запнулся, растерявшись на миг. «Он… будет позже», — выдавил он наконец. «Сказал, что нам стоит устроиться, отдохнуть с дороги». Ложь далась ему тяжело, но он постарался скрыть это за деловитым тоном.
Она посмотрела на него с такой открытой, почти детской верой, что ему пришлось отвернуться, чтобы не встретить этот взгляд. «Она не верит», — подумал он, успокаивая себя. «Она не может верить в этот спектакль. Она просто играет свою роль, как и я». Но в ее глазах он видел лишь благодарность и ожидание чуда, которого не будет — и это жгло сильнее, чем он ожидал.
Виктор перенес Екатерину в дом, осторожно опустил на широкую деревянную кровать, застеленную выцветшим покрывалом, которое он предусмотрительно захватил из их киевской квартиры. Из щелей между бревнами тянуло прохладой осеннего вечера, пропитанной запахом смолы и грибов. Он разжег печь, затрещали дрова, и слабое тепло начало распространяться по комнате. Затем он накрыл жену теплым одеялом, стараясь не смотреть ей в лицо.
«Холодно?» — спросил он, избегая ее глаз, сосредоточившись на мерцающем пламени. «Нет», — покачала она головой слабо, но уверенно. «Посиди со мной немного. Расскажи об этом целителе». Виктор беспокойно переступил с ноги на ногу, чувствуя, как слова застревают в горле. «Надо разгрузить вещи, пока не стемнело», — ответил он поспешно. «Лекарства твои достать». Он выскочил на крыльцо, вдохнул полной грудью прохладный воздух Карпат, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце.
Неспешно подошел к машине, открыл багажник, начал перебирать вещи, растягивая время, словно оттягивая неизбежное. Каждое движение давалось с трудом, мысли путались, как лесные тропы за окном. Наконец он обернулся к избе. Через мутное окно виднелся силуэт Екатерины на кровати — неподвижный, хрупкий. Она смотрела прямо на него, и их взгляды встретились сквозь стекло.
В этот миг в ее глазах что-то изменилось. Момент узнавания. Понимание. Надежда сменилась осознанием предательства, и по ее щекам потекли слезы — не злые, не обвиняющие, а полные глубокого, окончательного примирения с правдой. Она поняла, что происходит, поняла, что ее муж, ее любимый Витя, привез ее сюда умирать одной в этой глуши.
Время застыло. Никакие слова не могли бы пройти между ними — все уже было сказано его поступком и ее взглядом. Разрывая зрительный контакт, Виктор бросил сумку обратно в багажник, захлопнул его с глухим стуком и почти бегом направился к водительской двери. Сердце колотилось так, что казалось, вот-вот проломит грудную клетку, дыхание сбилось от паники.
Он не мог больше выносить этот взгляд, это молчаливое обвинение, которое было страшнее любых криков. Запрыгнув в машину, он завел двигатель, резко дал по газам, не оглядываясь назад. В зеркале заднего вида мелькнула избушка, становясь все меньше, пока не исчезла за поворотом среди темнеющих деревьев. Только тогда он позволил себе закричать — дикий, животный вопль боли, ярости и облегчения вырвался из груди.
Одним движением он стер слезы, которые, к его удивлению, катились по лицу. «Это к лучшему!» — повторял он как заклинание, сжимая руль. «Для нее же! Для нас обоих!» — убеждал он себя, хотя голос в глубине души шептал совсем иное.
Екатерина лежала в тишине заброшенной избы, прислушиваясь к звуку удаляющегося мотора, который становился все тише, пока не растворился в шуме карпатского ветра. Каждый удар сердца отдавался болью — не физической, к которой она привыкла за годы болезни, а глубокой душевной раной, для которой нет лекарств. Он ушел. Витя ушел. Оставил ее умирать здесь, одну. Предал окончательно и бесповоротно, как ножом в спину.
Странно, но вместе со слезами отчаяния она ощутила нечто иное — неожиданное освобождение. «Теперь хотя бы все честно», — подумала она, и эта мысль принесла горькое утешение. Маски сброшены. Игра окончена. Она больше не должна притворяться, цепляться за иллюзии любви, которых, возможно, никогда и не было.
Екатерина посмотрела в потолок, где сквозь щели виднелись клочки темнеющего неба. Первые звезды проступали на восточном краю, далекие и равнодушные, как надежды, которые она лелеяла все эти годы. Она вспомнила, как впервые увидела Виктора — молодого, неуверенного в себе, но с искрой таланта, которую она сразу распознала на той киевской конференции. Как полюбила его, вкладывая в эту любовь всю себя, все свои силы и мечты.
Как гордилась его успехами, как защищала от неудач, веря, что их союз — нечто большее, чем просто брак. Партнерство. Вечность. А теперь? Что теперь? Смерть, одиночество, забвение — вот что он оставил ей в этой глуши. Но даже сейчас она не могла его ненавидеть — может, потому что слишком устала, а может, потому что часть ее понимала его бегство от боли и разрушения.
«Так будь же счастлив, Витя!» — прошептала она в пустоту избы, и ее голос прозвучал неожиданно твердо для умирающей женщины. В нем даже ей самой послышалась нотка того упрямства, которое когда-то помогло ей выучить пять языков, построить успешное агентство в Киеве, завоевать сердце мужчины, которого она считала судьбой. Упрямство, которое, возможно, не позволит ей так просто сдаться, даже здесь, на краю жизни.
Ночь опускалась на Карпаты. Звезды разгорались ярче, пробиваясь сквозь ветви буков и елей. Екатерина лежала одна в заброшенной избе, но впервые за долгое время ей не нужно было притворяться, не нужно было беспокоиться о чужих чувствах или ожиданиях. Теперь она была свободна — свободна от лжи, от надежд, от прошлого. И смерть уже не казалась таким уж печальным концом, а скорее завершением пути, который она прошла достойно.
Время потеряло счет. Секунды растянулись в вечность, часы сжались до мгновений. Она лежала, слушая, как огонь в печи постепенно угасает, оставляя избу во власти ночного холода Карпат. Жажда терзала горло, превратив его в сухую пустыню. Боль, верная спутница последних лет, пульсировала в каждой клетке тела с новой, невыносимой силой — лекарства остались в сумке, которую Виктор унес с собой.
Вода. Эта мысль пробивалась сквозь туман боли, как слабый луч света. Она слышала шум ручья за окном — так близко и так недостижимо далеко. В тусклом свете звезд, проникающем сквозь щели в крыше, Екатерина оглядела избу. Дверь казалась миражом, далеким и призрачным. Но жажда становилась невыносимой — умереть от нее в нескольких метрах от воды? Нет, этого она не допустит.
Собрав остатки сил, она попыталась сесть. Тело не слушалось, кости казались хрупким стеклом, готовым расколоться от малейшего усилия. Сантиметр за сантиметром она сползла с кровати. Падение на пол отозвалось вспышкой боли такой силы, что перед глазами поплыли черные пятна. Она замерла, прижавшись щекой к прохладным доскам, ожидая, когда схлынет эта агония, и пытаясь собраться с духом.
Ползти. Нужно ползти. На четвереньках, как раненое животное, она двинулась к двери, цепляясь тонкими пальцами за неровности половиц, находя опору в шероховатостях старого дерева. Каждое движение было мукой, но инстинкт жизни оказался сильнее боли, сильнее обреченности, сильнее всего.
В какой-то момент правая рука Екатерины наткнулась на что-то острое — занозу или торчащий гвоздь. Она не почувствовала этой новой боли, слишком поглощенная жаждой и усталостью. Капли крови оставляли за ней тонкий след, словно кровавые крошки в темном лесу старой карпатской сказки. «Где мой Гензель сейчас?» — подумала она о Викторе с горькой иронией, которую считала давно утраченной. Мысль о муже уже не вызывала ни ярости, ни горечи — только странное сожаление, как о книге, прочитанной невнимательно.
В пульсирующем тумане боли и жажды перед ней начали возникать образы из прошлого. Ей семь, и она стоит на табуретке в тесной кухне их квартиры в небольшом украинском городке под Киевом. Мама учит ее готовить вареники, ее руки в муке, а за окном кружится белая метель. «Ты особенная, Катюша», — говорит мама, подбрасывая муку на доску. «Ты увидишь мир, который я никогда не увижу», — и в ее голосе звучит тихая гордость.
Ей шестнадцать, она сидит до рассвета над учебниками английского и немецкого, повторяя неправильные глаголы, пока спальный район за окном утопает в тишине. «Я выберусь отсюда», — шепчет она потрескавшимися от недосыпания губами. «Я стану кем-то большим», — и это обещание себе самой горит в ней ярче утренней зари. Ей двадцать три, она стоит на площади Рынок во Львове на своей первой международной конференции в роли переводчика, чувствуя, как мир раскрывается перед ней.
Снег медленно ложится на старинные крыши, на ее раскрытые ладони. «Весь мир», — думает она с восторгом. «Теперь весь мир открыт для меня». Ей двадцать семь, и она встречает Виктора — красивого, но неуверенного в себе мужчину, в глазах которого она видит тот же голод к жизни, что когда-то был в ней самой. «Я сделаю тебя счастливым», — обещает она ему и себе, веря, что вместе они покорят любые вершины.
Ей тридцать пять, и врач смотрит на нее с осторожностью, с которой говорят страшные вещи. «Лимфома Ходжкина», — произносит он в кабинете киевской клиники. «Но у нас есть хорошие протоколы лечения, шансы неплохие». Она кивает, словно во сне, думая о том, что их агентство только начало приносить серьезный доход, что у них столько планов, что жизнь только набирает высоту. «Где я ошиблась?» — этот вопрос пульсировал в ее угасающем сознании, пока она продолжала свой мучительный путь к двери.
Не было ошибки. Только жизнь, которая не спрашивает разрешения, чтобы проверить тебя на прочность. Только любовь, которая иногда оказывается миражом. Только тело, которое в какой-то момент предает даже самый сильный дух. Екатерина не помнила, как добралась до двери — в какой-то момент она просто обнаружила себя лежащей у порога, пытаясь дотянуться до ручки дрожащими пальцами.
Сознание мерцало, как пламя свечи на ветру. «Так глупо», — подумала она, — «умереть у самого выхода». И тут дверь распахнулась, чуть не задев ее. Размытый силуэт высокого мужчины возник на фоне раннего рассвета, окрасившего Карпаты в мягкие розовые тона. Рядом с ним застыла огромная собака, ее шерсть серебрилась в утреннем свете.
Екатерина решила, что это галлюцинация, предсмертное видение, сотканное из последних обрывков сознания. «Господи, откуда ты здесь?» — голос незнакомца донесся словно из-под воды, глухой и нереальный. Она попыталась что-то сказать, но губы лишь беззвучно шевелились. «Вода», — хотела вымолвить она. «Просто дай мне воды». Мужчина опустился рядом, его теплые, сильные, мозолистые руки осторожно коснулись ее плеча, перевернули ее на спину.
Ей показалось, что она парит, когда он поднял ее на руки. Его бородатое лицо оказалось так близко — запах хвои, кожи и дыма окутал ее. «Держись», — прошептал он, перенося ее обратно на кровать. «Держись, я помогу». И в этот момент она поняла, что это не конец, а, возможно, новое начало.
Он был высок, этот незнакомец, широкоплеч, с густой русой бородой и глазами цвета зимнего неба над Карпатами. Его движения — точные, экономные — выдавали человека, привыкшего беречь силы в суровых условиях леса. «Охотник? Лесник?» — мелькнула мысль у Екатерины, но сил спрашивать не было. «Пить», — сумела прошептать она, и голос сорвался в хрип. Он исчез на мгновение, вернулся с железной кружкой, из которой она пила жадно, словно впервые за годы ощущая вкус воды.
«Кто ты?» — спросил он, обтирая ее лоб влажной тканью, смоченной в холодной родниковой воде. Его голос был низким, с легкой хрипотцой, успокаивающим, как шум ручья за окном. «Как ты здесь оказалась?» — продолжил он, глядя на нее с тревогой и недоумением. «Екатерина», — прошептала она, каждый звук давался с трудом. «Муж… привез… умирать». Она не знала, почему сказала именно это, но слова вырвались сами, словно правда больше не могла оставаться взаперти.
Она уже не видела, как лицо незнакомца помрачнело, как его брови сдвинулись в суровой складке. «Я Никита», — донеслось до нее сквозь наползающую тьму, когда сознание начало ускользать. «Ты не умрешь. Не сегодня». Его слова были последним, что она услышала, прежде чем провалиться в забытье — глубокое, но не пустое, а наполненное слабым теплом надежды.
Сознание возвращалось мучительно медленно, словно пробираясь сквозь густой туман. Екатерина чувствовала тепло — настоящее, живое, не лихорадочный жар болезни. Она была укрыта чем-то тяжелым и мягким. Меховое одеяло, поняла она, открыв глаза с усилием. Никита склонился над очагом, помешивая что-то в чугунном котелке. Аромат трав — терпкий, землистый — наполнял избу, теперь уже не казавшуюся заброшенной, а обжитой и уютной.
Она поняла, что это другое жилище — чище, теплее, с аккуратно сложенными вещами в углу. «Очнулась», — констатировал Никита, поворачиваясь к ней с легкой улыбкой в глазах. «Хорошо. Сможешь выпить отвар?» Он помог ей приподняться, подложив под спину свернутое одеяло, и поднес к губам кружку с темной, горьковатой жидкостью. «Это чага с радиолой», — пояснил он. «Один знахарь в Карпатах научил готовить. От всех хворей помогает».
Екатерина сделала глоток и поморщилась от горечи, прокатившейся по языку. Никита улыбнулся шире — одними глазами, борода скрыла движение губ. «Знаю, гадость», — сказал он с ноткой юмора. «Но пей. Жизнь часто горькая, но ее стоит глотать полными глотками». В его словах звучал собственный опыт, своя боль, спрятанная за спокойным тоном, и это тронуло ее.
Она подчинилась, с трудом допив отвар до конца, чувствуя, как тепло растекается по телу. «Потерпи», — добавил он, забирая кружку. «Скоро станет легче». В его голосе слышалась забота — неподдельная, не из чувства долга, а простая человеческая теплота к другому человеку в беде. Огромный серый пес, до этого неподвижно сидевший у порога, подошел к кровати, положив массивную голову на край.
Его янтарные глаза смотрели на нее с почти человеческим вниманием, спокойным и глубоким. «Это Норт», — представил Никита, заметив ее взгляд. «Он тебя охранять будет, пока я за травами хожу. Не бойся его». Бояться? Этого зверя невозможно было бояться. В мире, где люди предавали с улыбкой на устах, он казался воплощением честности, преданности, чего-то настоящего.
«Я скоро вернусь», — сказал Никита, набрасывая грубую куртку на плечи. «Если станет хуже, Норт меня найдет». Когда он ушел, пес подобрался ближе, лег у кровати, положив голову на лапы. Его янтарные глаза не отрывались от ее лица, словно обещая защиту. Екатерина подняла руку — это стоило ей невероятных усилий — и коснулась его головы. Шерсть оказалась неожиданно мягкой, теплой, живой. Впервые за долгое время она не чувствовала себя абсолютно одинокой.
Началось самое тяжелое время. Лихорадка охватила Екатерину жаркими волнами, бред путал мысли, приступы боли разрывали тело, словно невидимые когти вгрызались в каждую клетку. Никита не отходил от нее ни на шаг, поил отварами, обтирал влажными тряпками, менял пропитанные потом простыни. Она то проваливалась в забытье, то выныривала в реальность, которая казалась зыбкой, как сон, ускользающий при пробуждении.
Иногда ей чудилось, что она видит светлый туннель, слышит голоса родителей, зовущих ее к себе из далекого прошлого. «Катюша, идем к нам, здесь нет боли», — шептали они ласково, и она почти готова была пойти на этот зов. Но что-то удерживало ее на грани — тепло Норда у ее ног, спокойный голос Никиты, читающего вслух при свете свечи строки из книги, найденной в избе. «Природа не храм, а мастерская, и человек в ней работник», — звучали слова Тургенева, и его голос, глубокий, с легкой хрипотцой, становился мостом, удерживающим ее среди живых.
«А я всегда считала природу храмом», — думала она, проваливаясь в очередной жаркий сон, где леса Карпат превращались в священные своды. В бреду она говорила на всех языках, которые знала: французские колыбельные сменялись немецкими стихами, английские поговорки перетекали в чешские считалки. Никита слушал молча, не прерывая, лишь иногда отвечая на французские фразы на том же языке, тихо и уверенно.
«Ты говоришь по-французски?» — спросила она однажды, когда сознание на миг прояснилось. «В другой жизни», — ответил он, меняя компресс на ее лбу, и в его голосе мелькнула тень прошлого, о котором он не хотел говорить. Она поняла, что у этого сурового человека тоже есть своя история — дорога потерь, приведшая его в эту карпатскую глушь, где он нашел прибежище.
Дни перетекали в ночи, ночи — в дни, сливаясь в бесконечный круговорот. Сквозь туман боли и жара она замечала, как Никита готовит новые отвары, собирает травы за окном, проверяет ее пульс, хмурится, глядя на ее бледное лицо. Иногда она чувствовала влажное дыхание Норда на своей руке, его теплый бок у ее постели — молчаливую поддержку, которая не требовала слов. Жизнь и смерть боролись за нее, и казалось, смерть побеждает, утягивая ее в свои холодные объятия.
А потом наступил момент перелома. В одну из ночей — какую по счету, она не знала — Екатерина открыла глаза и увидела Никиту, дремлющего в кресле рядом с кроватью. Его сильная рука лежала поверх одеяла, словно даже во сне он хотел убедиться, что она дышит. Рассвет золотил его усталое лицо, превращая рыжеватую бороду в медное сияние, а за окном занимался новый день — ясный, чистый, словно первый день весны в Карпатах.
Екатерина смотрела на этот свет, и что-то внутри нее отозвалось на его зов — слабое, но отчетливое желание жить. Она сделала выбор. Она выбрала жизнь, цепляясь за этот хрупкий луч надежды, как за спасательный круг. Лихорадка отступила, оставив после себя слабость, но и странное ощущение обновления, будто тело начало медленно восстанавливаться.
Время в карпатской глуши текло иначе. Осень сменилась зимой незаметно, словно белый покров лег на землю во сне, укутывая леса мягким одеялом. Когда выпал первый снег, Екатерина была еще на грани — ее тело боролось с болезнью, как упрямый путник, идущий против ветра. Два долгих месяца прошли между жизнью и смертью, измеряемые не часами, а приступами жара, горькими отварами и тихим голосом Никиты, читающего по вечерам у очага.
Однажды утром она проснулась и поняла, что может дышать глубоко, полной грудью, без боли, впивающейся в ребра ржавыми когтями. Солнце лилось сквозь окно на деревянный пол, рисуя золотые дорожки среди теней. Она лежала, наблюдая за пылинками, танцующими в лучах, и впервые за долгое время ей не хотелось закрыть глаза и исчезнуть. Слабость еще сковывала тело, но под ней ощущался прилив энергии — слабый, едва заметный, но живой, как первый росток под снегом.
«Suis revenue!» — произнес Никита по-французски, заметив, что она очнулась, и его улыбка, настоящая, преображающая суровое лицо, осветила глаза теплым светом. «Спасибо, что вернул меня!» — ответила она на том же языке, голос был слаб, но в нем звучала искренняя благодарность. Выздоровление шло медленно, как движение весеннего ручья в Карпатах, почти незаметное со стороны, но неумолимое, подтачивающее лед болезни.
Сначала она могла только сидеть, опираясь на подушки, которые Никита заботливо подкладывал ей под спину. Потом — стоять, держась за край кровати, дрожащими ногами ощущая твердость деревянного пола. Первые шаги до окна стали малой победой, которую они отпраздновали особым чаем из шиповника и меда, собранного с местных ульев. Его сладость мягко контрастировала с горькими отварами, что она пила неделями.
По вечерам, когда метели запирали их в избе, а огонь в очаге рисовал танцующие тени на бревенчатых стенах, она училась узнавать этого молчаливого человека. История Никиты раскрывалась постепенно, фрагментами, как мозаика, складывающаяся в цельную картину. «Я был биологом», — рассказал он однажды, помешивая угли в печи, и его голос звучал ровно, почти безэмоционально, словно он говорил о ком-то другом.
«Изучал лекарственные растения Карпат и Подолья», — продолжил он, глядя на огонь. «Работал в институте во Львове, потом основал свою лабораторию. Были гранты, конференции в Европе, статьи в научных журналах». Он говорил спокойно, но в движении его плеч, в том, как крепко сжимал кочергу, чувствовалась затаенная боль. «У меня был партнер, Андрей. Мы познакомились еще в университете, вместе начинали дело. Десять лет дружбы. Я считал его братом».
Поленья потрескивали в тишине, Норт тихо вздыхал у печки, свернувшись клубком. «Что случилось?» — спросила Екатерина тихо, хотя уже предчувствовала ответ. «Он украл мои исследования», — сказал Никита, и его голос дрогнул впервые. «Формулы, разработки, результаты испытаний — все, над чем я работал пятнадцать лет. Подделал документы, запатентовал на свое имя. А когда я попытался доказать правду, обвинил меня в махинациях с грантами».
Екатерина слушала молча, давая ему выговориться, чувствуя, как его боль резонирует с ее собственной. «За полгода я потерял все», — продолжал он, глядя в огонь. «Работу, деньги, репутацию. Жена ушла, не выдержав нищеты, забрала все ценное, даже мои архивы. Десять лет брака растворились, как дым над лесом». Он покачал головой, словно отгоняя воспоминания. «Никто не верил в мою невиновность. Когда все закончилось, я понял, что не могу больше жить среди людей».
Он замолчал, и она не торопила его. За окном ветер швырял снежную крупу в стекло, завывая в ночи. «Я был на грани», — продолжил он после паузы. «Думал покончить с собой. Приехал сюда, в эту избу, хотел написать прощальное письмо и…» Он не закончил, вместо этого посмотрел на Норда, который, почувствовав взгляд, поднял голову и ткнулся носом в его ладонь.
«И тогда я нашел его», — голос Никиты смягчился, стал теплее. «Вернее, он нашел меня. Бродячий, избитый, с перебитой лапой, но не сломленный. Видимо, бывший охотничий пес, брошенный хозяевами». Екатерина поняла, что плачет, только когда ощутила влагу на щеках. «И ты выбрал жизнь», — тихо сказала она, голос дрожал от эмоций.
«Мы оба выбрали», — кивнул Никита, глядя на нее с пониманием. «Теперь, кажется, и ты тоже». С приходом сил Екатерина начала интересоваться травами, которыми он ее лечил — сначала из любопытства, потом с нарастающим увлечением. Ей захотелось понять, что дало ей второй шанс, что вытащило ее с края пропасти.
Однажды, когда Екатерина уже могла сидеть за столом, опираясь на его край, Никита принес несколько потрепанных тетрадей. «Хочешь посмотреть мои записи?» — спросил он, и в его голосе мелькнула неуверенность, словно он открывал не просто бумаги, а частицу своей души. Она кивнула, и он положил тетради перед ней — пожелтевшие страницы, исписанные мелким, аккуратным почерком, с зарисовками трав, рецептами отваров, заметками о их сборе и применении.
Рядом с научными названиями — латинскими, точными — шли народные прозвища, выписанные с теплотой: «золототысячник», «зверобой», «материнка». На полях виднелись цитаты из старинных травников, иногда — короткие размышления, будто он вел диалог сам с собой. «Многоязычный лес знаний», — выдохнула Екатерина, перелистывая страницы с нарастающим восторгом. «Ты должен это опубликовать! Это бесценно!»
Он покачал головой, отводя взгляд к окну, за которым снег искрился под зимним солнцем. «Для кого? Научный мир закрыт для меня», — сказал он тихо. «А фармкомпаниям нужны не травы, а синтетика, которую можно запатентовать и продать». Екатерина подняла глаза от тетрадей, ее взгляд стал твердым. «Для людей, которым это может спасти жизнь», — возразила она. «Как спасло меня. Это не просто записи — это надежда».
Он пожал плечами, но она заметила, как что-то дрогнуло в его лице — тень сомнения или, может, слабый отклик на ее слова. «Это моя новая лаборатория», — сказал он позже, выведя ее на крыльцо и обводя рукой заснеженные Карпаты. «Я нашел здесь то, что искал всю жизнь: лекарства, которые не подавляют симптомы, а восстанавливают тело изнутри». Солнце играло на снегу, превращая день в сказочное полотно, полное света и тишины.
«И земля дышит!» — прошептала она, вспомнив строку из немецкого стихотворения, которое когда-то перевела для себя. «Под белой простыней», — неожиданно продолжил Никита, и их взгляды встретились. В этот момент что-то сдвинулось — как льдины в весеннем половодье, освобождающие реку. Они оба почувствовали эту связь, тонкую, но прочную, рожденную общей болью и обретенной надеждой.
«Всякое истинное знание начинается с переживаний», — вспомнила она Славуцкого, наблюдая, как ее тело восстанавливается с удивительной скоростью. Волосы, выпавшие после химиотерапии, отрастали заново — густые, с легким рыжеватым оттенком, словно Карпаты оставили на ней свою метку. Кожа, прежде бледная и сухая, приобретала здоровый цвет, мягкий румянец проступал на щеках. Силы прибывали с каждым днем, медленно, но верно.
Сначала она начала выходить на крыльцо, вдыхать морозный воздух, напоенный запахом хвои, наблюдать за птицами, клевавшими рябину у порога. Потом — делать короткие прогулки с Нордом, который терпеливо подстраивался под ее медленный шаг, останавливаясь, когда она отдыхала. Каждый день — чуть дальше, каждый день — чуть увереннее, как будто природа сама вливала в нее жизнь через чистый воздух и тишину леса.
Вечерами они сидели у очага, разговаривая обо всем на свете. Никита оказался человеком глубоких знаний, с тонким чувством юмора и пониманием жизни, выкованным в одиночестве Карпат. Без фальши, без притворства — только чистая суть его личности, отшлифованная годами. Она рассказывала о своих путешествиях по Европе, о языках, которые любила, о книгах, что оставили след в ее душе.
Он слушал с искренним интересом, задавая вопросы, которые заставляли ее переосмысливать привычное. «Ты знаешь пять языков», — заметил он однажды, подбрасывая дрова в огонь. «На каком из них ты видишь сны?» Она замерла с кружкой чая в руке, пораженная. «Никто никогда не спрашивал меня об этом», — призналась она, и в ее голосе мелькнула улыбка, теплая, как пламя перед ними.
Они находили множество точек соприкосновения, словно два одиноких острова, между которыми внезапно возник мост, прочный и естественный. Никита знал наизусть стихи Рильке, цитируя их с легкой задумчивостью, а она могла читать Гейне в оригинале, добавляя свои переводы. Он любил джаз — мягкие, тягучие мелодии, что звучали в его стареньком приемнике, — она предпочитала классическую оперу, но оба сходились на том, что Вивальди затрагивает глубины души, неподвластные словам.
«Я никогда не думала, что буду обсуждать четвертый концерт Брандербургского цикла Баха в избе посреди Карпат», — сказала она со смехом, и ее голос, еще слабый, звенел искренней радостью. «Я тоже», — ответил Никита, и его глаза, обычно серьезные, искрились в отблесках пламени, как звезды над лесом. Этот смех — легкий, живой — стал редким подарком, знаком того, что жизнь возвращается к ней.
Весна подступала незаметно, бережно, как пробуждение природы после долгого сна. Снег стал рыхлым, с крыши закапало, наполняя воздух звоном талой воды. Однажды во время прогулки они вышли к ручью, который начал освобождаться ото льда. Вода бежала кристально чистая, звеня на перекатах, отражая первые лучи солнца. Никита помог ей перейти через него, поддерживая за локоть с привычной осторожностью.
На другом берегу, среди влажного снега, Екатерина заметила первый подснежник — крошечный, трепетный, с бело-голубыми лепестками, пробившийся сквозь холод. «Смотри!» — воскликнула она, присев, чтобы осторожно коснуться цветка кончиками пальцев. «Первый вестник весны». Никита присел рядом, его колено слегка коснулось земли, и они застыли, пораженные внезапным осознанием того, что происходит между ними.
В его глазах она увидела отражение своих чувств — изумление, страх, трепетную надежду, смешанные в одно. Он осторожно, словно боясь спугнуть этот хрупкий момент, поднял руку и убрал прядь волос с ее лица. Его пальцы задержались на мгновение, теплые и чуть шершавые, и это прикосновение сказало больше, чем могли бы слова. По пути обратно к избе они молчали, но это было особое молчание — наполненное, живое, трепещущее от невысказанного.
Лето расцвело в Карпатах буйной зеленью, напоенной смолистыми ароматами и гудением пчел над лугами. Екатерина стояла на опушке, собирая иван-чай и зверобой, наблюдая, как солнечные лучи пробиваются сквозь кроны буков, рисуя золотые пятна на траве. Ее кожа приобрела здоровый золотистый оттенок, а некогда хрупкое тело окрепло, наполнилось силой — не городской, искусственной, а настоящей, дарованной природой.
Восемь месяцев прошло с того дня, когда Виктор оставил ее умирать в этой глуши. «Я должна вернуться в город», — произнесла она тихо, но твердо, стоя у открытого окна избы. Никита замер, его руки, державшие миску с сушеными травами, остановились в воздухе. Он не поднял глаз, но она заметила, как напряглись его плечи, как пальцы сжали край посуды.
«Не только чтобы закрыть ту часть жизни», — продолжила она, делая шаг к нему, и голос ее стал увереннее. «Но и восстановить справедливость. Виктор должен ответить за то, что сделал». Только теперь Никита посмотрел на нее, и в его серых глазах читались все невысказанные вопросы — боль, понимание, страх потерять то, что они обрели здесь.
Екатерина поразилась, как за полгода научилась читать этот взгляд, словно зеркало карпатского озера, отражающее небо и скрывающее глубины. Он долго молчал, вытирая руки о грубую ткань рубахи, потом медленно кивнул. «Я понимаю», — сказал он просто. «Делай то, что должна». Но в его глазах она уловила невысказанное: он не верил, что она вернется в эту простую жизнь после города.
«Я вернусь», — сказала она, словно отвечая на его мысли, и голос ее был тверд, как камень Карпат. Никита только кивнул, но Норт, лежавший у порога, тихо заскулил, будто предчувствуя перемены. В ту ночь они сидели у огня молча, каждый погруженный в свои думы, а решение Екатерины, как брошенный в воду камень, создало круги, расходящиеся по их маленькому миру.
